Александр мрачнеет и начинает молча ходить взад-вперед по комнате.

Прошу вас, не сердитесь. Поверьте, я сама в отчаянии.

АЛЕКСАНДР. Дорогая, не притворяйтесь пылкой и страдающей.

АННА. У меня много других пороков, но притворство мне чуждо. Александр, я должна сказать вам… Я должна признаться, что мое отношение к вам изменилось… Я лучше узнала вас, и… Если бы я поняла это раньше, у нас все могло бы быть по-другому. Но я была глупа и слепа. Очень жаль. Все кончено, едва успев начаться.

АЛЕКСАНДР. Не надо меня утешать. Я еще не успел в вас по-настоящему влюбиться и постараюсь поскорее забыть. А вы меня забудете еще скорее. Ведь мы-то знаем: вечная любовь живет едва ли три недели.

АННА. Что ж, тем лучше, если вы так думаете.

Александр снова хмуро шагает по комнате, потом вдруг стремительно подходит к Анне и берет ее за руки.

АЛЕКСАНДР. Да, конечно, я не люблю вас. И все же мысль, что я для вас ничего не значу, что я только тешил ваше любопытство, что воспоминание обо мне ни на минуту не сделает вас более грустной, что ваши глаза остановятся на каком-нибудь франте с тем же пронизывающим сердце и сладострастным выражением, — нет, эта мысль для меня невыносима. Я умру от этого.

АННА. Не говорите так.

АЛЕКСАНДР. До этого часа я думал только о наших новых встречах, а, оказывается, надо было уже думать о разлуке. Пишите мне хотя бы нежные письма. Я постараюсь поверить им или же обмануть себя, что одно и то же.

АННА. Мне пора.

АЛЕКСАНДР. А главное, не лишайте меня надежды снова увидеть вас. Иначе я, право, постараюсь влюбиться в другую.

АННА. Мы увидимся. А сейчас прощайте. (Хочет уйти.)

АЛЕКСАНДР. (Удерживая ее.) Постойте. Вы меня когда-то просили, если я напишу что-нибудь, касающееся вас, показать вам первой. Вы боялись удара из-за угла. Помните?

АННА. Да. И что же?

АЛЕКСАНДР. Я выполняю свое обещание. Возьмите вот это. Прочитайте, только не сейчас, потом, когда останетесь одна. (Дает ей книгу.) Прощайте. (Отходит в сторону.)

Анна берет книгу и замечает вложенный в нее лист бумаги, сложенный вчетверо. Она разворачивает лист, пробегает его взглядом, отдает его Анне Петровне и уходит.

АННА ПЕТРОВНА. (С листком в руках.) Я не знала еще тогда, что благодаря этой минуте я вхожу в бессмертие. А ведь в мое время было множество женщин красивее, умнее, интереснее и ярче, чем я. И он их больше любил, и, должна признаться к своему стыду, они его любили сильнее, чем я. Однако почему-то этот лотерейный билет выпал мне. Просто случай. Визит к тетушке, которого могло и не быть. (Смотрит в листок.). Когда-то эти строчки очень грели мое тщеславие. Теперь, спустя пятьдесят лет, я могу себе честно признаться, что была для них лишь случайным поводом. Да и, если сказать правду, стихи эти у него далеко не лучшие. Он был молод и еще не избавился от любовных клише прежних веков, буквально переведенных с французского: все эти «небесные черты», «божество», «упоение»… Сколько раз я встречала эти галантные штампы в старых романах… (С иронической аффектацией.) «Aux traits divinsdont je fuis enchante...» Или «J’ai reconnus lestraits divins…»[5][**] Правда, у него даже затертые слова почему-то завораживают, сверкают, переливаются и трогают душу так, как будто звучат в первый раз и написаны только про тебя и для тебя…



А спустя пятнадцать лет судьба послала мне еще один подарок: другой талантливый человек влюбился в мою дочь и переложил эти слова на музыку. В результате стих вознесся на такую высоту, которой ничему другому уже никогда не достигнуть…

(С грустью смотрит на одинокого Александра.) Вот так мы и расстались. То, что могло стать великой любовью, осталось лишь несостоявшимся приключением. Я предпочла пыл чувственного красавчика яркому пламени творца. Такой легкомысленной женщиной меня и будут вспоминать потомки. Если вообще будут вспоминать…


4487457577390683.html
4487506814998148.html
    PR.RU™